ЗИНАИДА ГИППИУС. В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОЙ ЛЮБВИ | МБУК МЦБ Каневского района

ЗИНАИДА ГИППИУС. В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОЙ ЛЮБВИ

Зинаида Гиппиус, дама широко известная в литературных кругах, провожала профессора Духовной академии Антона Владимировича Карташева: они стояли в прихожей, и тут наконец дало о себе знать то, что, вызревало несколько последних месяцев. Хозяйка дома слегка дотронулась до рукава его пальто, Карташев наклонился и неловко ткнулся губами: богослов холост, поцелуев в его жизни было немного. Профессору страшно, но Зинаида прижимает свои губы к его губам. Он окончательно теряет голову и неловко, как медведь, обнимает даму, но та его отталкивает. Сбитый с толку Карташев выскакивает из квартиры и стремительно слетает вниз по парадной лестнице. На улице он оглядывается: выстроенный в мавританском стиле дом, там, где он сегодня был в гостях, не спят: светится окно в кабинете хозяина — писатель Мережковский ложится поздно. Горят и окна гостиной: стоит ли она за портьерой? Смотрит ли на него? Ничего не понимающий профессор в смятении бредет по Литейному проспекту, бормоча: «Наваждение… Морок… Ведьма!»

А разве не так? В первый раз он увидел ее на заседании организованных Мережковским и Гиппиус религиозно-философских собраний: в зале сидели церковные иерархи, давшие обет безбрачия, поднаторевшие в богословских спорах епископы… А на ней — кружевное черное платье на нежно-розовой подкладке. Зинаида обратила внимание на слегка растерянного господина, не сводившего с нее глаз. Она казалась ворожеей — зеленоглазая, ярко-рыжая, приметливая, злая на язык… Зачем ей сдался он, бедный невзрачный богослов, выросший в семинарии? Поцелуй был случайным и нелепым, никакого удовольствия он не доставил — и все же они помнили о нем всю оставшуюся жизнь…

Карташев спотыкался, почти бежал, а Зинаида Гиппиус, смотревшая на него сверху из окна, покачала головой и отошла в глубь комнаты. Нет, не то. Это не любовь… И как она только могла подумать? Зинаида всегда поступала так, как находила нужным, и на то, что думают о ней другие, ей было наплевать. А говорили разное: и о сделанном из обручальных колец поклонников ожерелье, о том, что она и после замужества носит девичью косу, но пудру и румяна накладывает так густо, что постыдилась бы. Язык у Гиппиус был невероятно острым, она была едва ли не самым влиятельным петербургским критиком, писала неплохие стихи и романы. Она создавала и разрушала литературные репутации, и ее боялись как огня. А еще было непонятно, как такая женщина оказалась рядом с невысоким, узкогрудым, поглощенным литературными штудиями Мережковским. Что их удерживает вместе? Чем она привораживает людей? Почему их мучает? Зинаиду понимал только муж, но держал свои соображения при себе. В 1889 году он привез молодую жену в дом Мурузи и, как ни удивлялись знакомые, был счастлив.

Дмитрий Мережковский путешествовал по Кавказу, и ему здесь не нравилось. Дороги скверные, погода капризная, в грязной боржомской гостинице не нашлось свободного места. Его спасло то, что местный почтмейстер, эстонец по прозвищу Силла, оказался большим любителем литературы. Силла отдал Мережковскому собственные спальню и кабинет, перезнакомил со всем городом. Почтмейстер представил столичного гостя и барышне Гиппиус, о чем позже сильно жалел. Дело в том, что он был по уши влюблен в Зинаиду, мечтал на ней жениться и представлял, как они станут вместе сочинять и добьются всего на свете: «Вместе мы силла!..» Отсюда и пошло его прозвище. Но вышло иначе… Всезнайка Мережковский сначала невероятно злил Гиппиус. Потом почтмейстер заметил, что на боржомских балах Дмитрий все чаще подсаживается к Зинаиде. Затем он узнал, что квартирант сделал ей предложение.

Много позже Гиппиус рассказывала, что обоим сразу стало понятно — они должны быть вместе: «С первого взгляда на Диму я вошла в стопор и прожила в этом оцепенении целый год; очнулась только на паперти церкви, когда меня стали поздравлять с законным браком». Было ли это любовью, Зинаида не знала… Любовь — это смятение сердца, сладкий яд. В их с Мережковским супружеской жизни ничего подобного не было: никто не пламенел и не улетал душой в иные миры. Все было иначе: они дополняли друг друга, словно две половины одного яблока. Сверкали его черные глаза библейского пророка, дыбилась вольно растущая борода. А рядом со своей неизменной лорнеткой стояла она, «загадочно красивая» Зинаида, «ласковая змея», как она сама назвала себя в одном из стихотворений. Ей случалось ненароком бросить мысль — Мережковский подхватывал ее и писал статью, а то и роман. Без его эрудиции она, так и не окончившая гимназии, никогда не стала бы литературной гранд-дамой. Карьеру они делали вместе: отвоевывали себе место под петербургским литературным солнцем, заводили связи в журналах, потом создали собственный. Но главное, что взаимный интерес, много лет назад соединивший их в захолустном Боржоми, с годами становился только острее. Совместная жизнь оказалась восхитительным интеллектуальным приключением, захватывающей авантюрой: они создавали друг друга, вместе познавали мир…

Но это не было любовью, а ей так хотелось испытать сильное чувство, распробовать его на ощупь и вкус. Карташев оказался недоразумением: пресный, банальный, неуверенный в себе. И наконец, что за животная страсть, что за манеры: он стиснул ее словно солдат горничную — у нее аж захрустели ребра! Антон Владимирович Карташев — милейший человек, но он не ее герой, его любовь не соткана из лунного света, не напоена дыханием роз… Поразмышляв об этом, Зинаида решила, что профессора богословия надо сдать в архив, — и выбросила его из головы.

Дмитрий Сергеевич Мережковский по-прежнему был влюблен в свою жену. Впрочем, слово «влюблен» не передавало и сотой доли того, что он чувствовал, — по сравнению с этим ничего не значили переживания ни богослова Карташева, ни богоискателя Философова, ни эстета Минского, ни тех, в ком его Зиночка еще будет искать свой идеал. Та была хороша как никогда, москвичи толпились вокруг нее, как пришедшие в зоопарк дети у клетки со слоном, но Мережковский видел, что ее нервы на пределе и какой-нибудь ни в чем не повинный литератор вот-вот будет втоптан в пыль.

Шли годы, продолжалась налаженная, устоявшаяся, милая жизнь, а потом грянула война, затем революция, и все полетело в тартарары… То, чем они жили всего несколько лет назад, нынче казалось странным: в 1919-м приходилось думать не о единении душ, а о том, как обменять шубу на муку. Гиппиус и Мережковский отправились в Париж, там их ждала собственная квартира. Впереди была долгая жизнь — целая четверть века. Двадцать пять нелегких, иногда невыносимо печальных, порой голодных лет. Бог весть, выдержали бы они их друг без друга.

За эти годы все изменилось: Зинаида больше не была щеголявшей ожерельем из обручальных колец сатирессой — декадентская мадонна превратилась в маленькую высохшую старушку. Но Зинаида Николаевна была все так же умна, наблюдательна, остра на язык, знала толк в интриге — знакомые поражались, сколь неугомонная душа живет в этом исхудавшем теле. Время шло, но она не допускала мысли, что Мережковский может оставить ее одну. До последнего дня они ежедневно ходили гулять в Булонский лес («Гулянье — свет, — любил приговаривать Мережковский, — а не гулянье — тьма»), потом в одно и то же кафе — пить кофе. Он в потертой бобровой шубе, привезенной когда-то из России, она в шубе рыжего меха, розовой шляпке и всегда — на высоких каблуках. Глядя на них, идущих под руку, было непонятно, кто за кого держится. Уже полвека. Да и зачем это было знать другим? Он умер на четыре года раньше жены, и та никак не могла поверить, что это действительно произошло…

Гиппиус торопилась — она писала книгу о Мережковском и понимала, что может не успеть ее закончить. Прошлое вставало перед ней как на экране кинематографа: картинка получалась немного смазанной, детали расплывались, но главное она видела отчетливо. Дом Мурузи, их первая петербургская квартира, где они были так счастливы: светлые комнаты, ванна за занавеской…

Продолжение статьи читайте в журнале «Родина». Главный принцип редакционной политики журнала — «История страны в историях людей».

Л.Человская, гл. библиограф

Все опции закрыты.

Комментарии закрыты.