Единственная надежда поэта | МБУК МЦБ Каневского района

Единственная надежда поэта

Она разделила с Осипом Мандельштамом и его триумф, и его трагедию.  Поэт Осип Мандельштам и его избранница Надежда Хазина без всякой помпы сыграли свадьбу  в 1922 году. Трагическая история их жизни, любви и разлуки не знает, пожалуй, аналогов….  «Я для тебя буду жить!..» Так в самом первом письме к будущей жене Наде написал поэт Осип Мандельштам. А она в последнем и уже неотправленном письме ему буквально прокричит: «Ося, родной!.. Не знаю, жив ли ты. Услышишь ли меня… Это я — Надя. Где ты?..»

Последняя посылка 1 февраля 1939 года посылка в пересыльный пункт НКВД неожиданно вернулась. Обычная посылка: сало, сгущенное какао, сухие фрукты. «Меня, — вспомнит сквозь годы Надя Мандельштам, — вызвали повесткой в почтовое отделение у Никитских… Вернули посылку. «За смертью адресата», — сообщила почтовая барышня». Так она узнает о смерти мужа. Но вот совпадение — именно в этот день газеты напечатали первый список писателей СССР, награжденных властью. 102 фамилии! Чохом! А когда Фадеев и Павленко уже цепляли к пиджакам ордена Ленина, а Ставский — «Знак Почета», тело поэта, провалявшееся у барака четыре дня, лагерные уголовники как раз затаптывали, утрамбовывали ногами в неглубоком лагерном рве…

Лишь через полвека мы узнаем — Мандельштам умер в лагерной бане, не успев одеться. «Он сделал шага три-четыре, — запомнит очевидец, — поднял высоко, гордо голову, сделал длинный вздох и рухнул лицом вниз. Кто-то сказал: «Готов»… Так, пройдя все круги советского ада, умер великий русский поэт. Но Надя всего этого не узнает. У нее от того дня останется написанное, но еще неотправленное письмо: «Ося, родной! Пишу в пространство… Это я — Надя. Где ты?..»

Два грошовых колечка Их любовь началась на юге. Смешно, но когда до Петрограда докатилась весть, что в Киеве Мандельштам женился, то все (и подруги, и друзья-поэты) переполошились. Да еще как! Чуковскому, ехавшему в Москву, поручили убедиться: женат ли Осип? И тот, вернувшись, как-то странно сказал: «Да, женат!» А на вопросы: кто она, какая, как выглядит — пожал плечами и едва нашелся: «Что ж! — прошептал. — Все-таки женщина!..»

Надя Хазина, избранница поэта, была, увы, некрасива. «Резко выдающиеся вперед зубы, огромный рот, крючковатый нос и кривоногость…» — напишет потом Эмма Герштейн, близкая знакомая их. Но в постели с поэтом оказалась в первую же ночь. «Это произошло само собой, — бесстыдно скажет потом. — Нам нечего было терять». Ему 28, ей 19. Он известный поэт, легкомысленный, как птица, она, с которой «все смешно, просто и глупо» — художница из табунка одной авангардистки. Познакомились в киевском подвальчике по имени ХЛАМ (художники, литераторы, артисты, музыканты) на дне рождения Дейча, поэта. … «Я очень смеялась его словам», — скажет она. Смеялась зря, ибо с двух синих колечек за два гроша, купленных на толчке, и с круглой, безобразной, но безумно нравящейся ей гребенки с надписью «Спаси тебя Бог», заменившей ей свадебный подарок, и началась недолгая, увы, жизнь двух «глиняных голубков».

«Голубки глиняные» Вообще-то близкие звали его Оськой, хотя «этот маленький ликующий еврей, — по словам Пунина, будущего мужа Ахматовой, — был величествен — как фуга». «Костюм франтовский и неряшливый, — вспоминал поэт Георгий Иванов, — баки, лысина, окруженная редкими вьющимися волосами… Закроет глаза — аптекарский ученик. Откроет — ангел».

Особо страдал от женщин, от «европеянок нежных», в которых влюблялся. Он и в любви был и смешным (привязчивым до невозможности), и обидчивым (когда давали понять, что поцелуй еще не роман). С Надей все оказалось иначе… Оба были хитры, но той смешной хитростью, которая видна всем. И если он был колюч, то и она уже в 7 лет прогнала как-то со своего дня рождения детей. Когда ее спросили, почему дети ушли, она ответила: «Я им намекнула». — «Как же ты намекнула?» — «Я им сказала: «Пошли вон! Вы мне надоели»…» По сути, они так и будут жить дальше: посылая вон всех, демонстративно выламываясь из строя в эпоху всеобщего построения. Но уже в первом письме к Наде, Надику, Надюшку он признался: «Ты вся моя радость. Ты сделалась до того родной, что я говорю с тобой, зову, жалуюсь тебе. Звереныш мой! Мы с тобою, как дети, — не ищем важных слов, говорим что придется…». И подписался: «Твой уродец». А позже, когда тот же Георгий Иванов спросит его: счастлив ли он с Надей, поэт задохнется: «Так счастлив, что и в раю быть не может. Так счастлив, что за это, боюсь, придется заплатить. И дорого!..»

Заплатит! Разве могли выжить «голубки глиняные», когда в самом воздухе, по словам другого друга Мандельштама, уже «чувствовался треск раскалываемых черепов…».

Лезвие в каблуке Из агентурного сообщения: «Настроение Мандельштама окрасилось в антисоветские тона. Он взвинчен, нетерпим к чужим взглядам. И тогда же, в 1933-м — безумный поступок! — он напишет стихи о Сталине, эпиграмму на неприкасаемого, на «кремлевского горца». А Пастернак, повторив за Шенгели: «Я этих стихов не слышал. — Добавил: — Это не поэзия, а самоубийство…» Вот-вот, самоубийство! Ведь именно тогда Мандельштам и попросил знакомого сапожника «пристроить» в каблук своего ботинка бритву «Жилетт». Ждал ареста. И хладнокровно, хитро — это и не укладывается в голове, если знать его, растяпу, — готовился к смерти.

«Жизнь упала, как зарница, как в стакан с водой — ресница», — написал когда-то в стихах Мандельштам. Ахматова, увидев его впервые, еще в 1910-х, вспоминала: у него над пылающими глазами были ресницы в полщеки. А после ссылки в Воронеж, когда поэту было запрещено жить в 70 городах, когда он, бездомный, прячась от милиции, ночевал «по знакомым», у него в воспаленных веках не было уже ни одной ресницы. Выпали! А ведь ему, старику с остекленевшим взглядом, тени, судорожно хватающей воздух беззубым ртом, было всего 46.

Из письма Генерального секретаря Союза писателей Ставского — главе НКВД Ежову: «Сов. секретно. В части писательской среды весьма нервно обсуждается вопрос о Мандельштаме. Срок его ссылки кончился. Его поддерживают, делают из него «страдальца». Он написал ряд стихотворений. Но ценности они не представляют. Прошу решить вопрос о Мандельштаме». Через месяц на этой просьбе вместо стыдливого эвфемизма «решить» появится тоже одно, но уже конкретное слово: «Арестовать!»

«Это я — Надя…» На этот раз нашего бедного Вергилия увозила не эмка — грузовик и два конвойных в кузове. Накануне ареста Надежде Яковлевне приснились иконы. «Сон не к добру, — напишет. — Я в слезах разбудила Осю. «Чего теперь бояться, — сказал он. — Все плохое уже позади». И они снова беспечно уснули. Может, потому, взятые врасплох, оба «глиняных голубка» ничего друг другу сказать не успели. «Не положено!» — выставил локти конвой. Из 11-го барака под Владивостоком, где умрет, поэт напишет: «Родная Наденька, не знаю, жива ли ты?» В «арбузную пустоту» крикнет. А она опоздает, ответит ему за день до вести о смерти его. Но само письмо не умрет, нет, оно напечатано: «Ося, родной! Пишу в пространство. Не знаю, жив ли ты. Услышишь ли меня. Знаешь ли, как люблю. Я не успела сказать, как я люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я — дикая и злая, которая не умела просто плакать, — я плачу, я плачу. Это я — Надя. Где ты?..»

Продолжение читайте на страницах журнала «Родина».

Уважаемые читатели! Наша библиотека работает для того, чтобы сделать ваш досуг еще интереснее. Приглашаем вас в этот огромный и разнообразный мир интересных изданий и встреч.  Книги и журналы не дают ответов на все вопросы, но помогают в их поиске, они направляют нас, вдохновляют, утешают, дают возможность жить осмысленно.

 

 По материалам журнала Л.Человская, гл. библиограф

Все опции закрыты.

Комментарии закрыты.