Игорь Северянин. Грациозы, триолеты и отечество | МБУК МЦБ Каневского района

Игорь Северянин. Грациозы, триолеты и отечество

Дорогие друзья, новую рубрику «Литературный салон» журнала «Родина» ведёт журналист, литературовед, переводчик, кинодокументалист Вячеслав Недошивин. Сегодня  предлагаем вашему  вниманию обширный познавательный материал, иллюстрированный фотографиями, архивными документами, раскрывающий новые грани жизни и творчества Игоря Северянина, ушедшего из жизни 80 лет назад.

Слава его была повальной. Не поверите, но у окон его дома в Петербурге — считайте, на улице! — ночевали поклонницы, а поклонники, случалось, распрягали лошадей и сами везли его экипаж. К ногам его летели бриллиантовые браслеты, золотые брошки обезумевших женщин. А если выступал в девичьей аудитории, в Женском педагогическом или Психоневрологическом институте, то зал, как напишет один репортер, напоминал свору «беснующихся обезьян…». Идол толпы, как скажешь иначе? Но годы спустя признается: всё, что бросали и дарили, — раздавал. Цветы, деньги, драгоценности! Себе оставлял только славу. «Но и она оказалась чертовыми черепками…»

Игорь Лотарев и грациозы. Его, в отличие от многих, нельзя не уважать за «послеславие». Ведь карабкаются на вершины все более или менее одинаково, а вот достойно соскользнуть в пустоту, в забвение, в одиночество — это дано не каждому… Забытый на годы в прибалтийской деревне, он, «принц фиалок», «король поэтов», натурально бедствовал: ходил по квартирам эстонцев и предлагал свои книги — в магазинах не брали. И полная беда наступила, когда в Эстонию пришла советская власть. Тогда он и умрет в нищете. И словно сбудется престранный детский сон его, который он не смог разгадать, хотя и думал о нем всю жизнь.

Сон про «ничьи» аплодисменты… В детстве он был и родословен, и богат. По матери, — в родстве с поэтом Фетом, с историком Карамзиным, которого смело звал «доблестным дедом». В материнском доме бывали писатели, художники, музыканты. В Мариинке, главном театре столицы, — постоянное «свое» место, редкая привилегия тогда. «Меня стали усиленно водить в образцовую Мариинскую оперу, — вспоминал позже… — Оперы… очаровали меня… запела душа моя… Мягкий свет люстр, бесшумные половики, голубой бархат театра… В партере, нарядно, бархатно, шелково, душисто, сверкально, притушенно-звонко. Во рту вкусные конфеты, перед глазами — сон старины русской, в ушах — душу чарующие голоса…» Сорок раз слушал только Собинова!А еще в детстве мечтал о славе, правда, в стихотворении, написанном в восемь лет, четко предсказал судьбу своей известности: «Вот и звездочка золотая // Вышла на небо сиять. // Звездочка, верно, не знает, // Что ей не долго блистать…»     Это потом он придумает себе имя «Игорь-Северянин», которое писалось, представьте, через дефис: «Игорь-Северянин» (так значилось и на визитках его, и даже на медной доске на дверях квартиры, хотя в печати этот «манер» не приживется). Жил тогда все больше в Гатчине, с матерью, в охотничьем дворце самого Павла I, как хвастливо будет подчеркивать в письмах. Не отсюда ли вечная страсть его к «изысканности» — все эти гитаны, грациозы, триолеты и фиалковый ликер?

Знаменитым он станет в один день. Да-да! Все случится в Ясной Поляне, в январе 1910 года. До этого с семнадцати лет упорно рассылал стихи по редакциям. Шесть лет выпускал самодельные тетрадки стихов (звал их «брошюрами», их вышло более тридцати), которые «рассовывал» по газетам, и как раз к 1910 году плюнул на это дело. Но — упорным везет! Именно тогда писатель Наживин, отправившись к Льву Толстому, захватит с собой одну из «брошюрок» его. Пятьдесят изданий сразу попросят его стихи, а за устройство «поэзо-концертов» Северянина станут едва ли не «драться». Слава умопомрачительная, но… Но именно тогда его и стал тревожить почему-то «престранный сон», который видел в детстве. А приснилось ему, что он, в златотканой одежде, читал нечто перед темным, но главное — абсолютно пустым залом. И эта безлюдная пасть с зубами-креслами овациями «вызывала» его на бис. Успех грандиозный, но непонятно у кого… Ведь аплодировала-то — пустота… Он будет мучиться этим сном до самой смерти…                                                            Ему очень мешала в отношениях с людьми его «строптивость и заносчивость юношеская, самовлюбленность глуповатая и какое-то общее скольжение по окружающему. Это относится и к женщинам. В последнем случае последствия иногда бывали непоправимыми и коверкали жизнь…» Так окажется со Златой.                  Первая любовь и революция. Влюбчивый Игорь (у него только в детстве было пять «романов», которым он вел чуть ли не бухгалтерский учет) встретит «свою Злату» в Гатчине. Вообще-то ее, девушку «в сиреневой накидке», трудолюбивую белошвейку, звали Женечкой Гуцан. Поэт влюбился в нее так, что однажды весь день шел к ней из Петербурга в Гатчину по шпалам. Продал любовно собранную библиотеку, чтобы в столице снять комнату, в которой они проведут три «сладостных недели». Любил, но подарить мог только стихи да свою лодку по имени «Принцесса Грёза». Но, однажды, катаясь на своей «Принцессе», вдруг познакомится с тремя хохочущими женщинами, чья лодка застряла под игрушечным мостиком. Третья оказалась любезной интересной брюнеткой, лет двадцати семи, кокетливой и пикантной по имени Дина. Вот с ней и ее сестрой, Зиной, девушкой с «голубыми ленивыми глазами», он и изменит Злате. Свою дочь от нее, Тамару, поэт увидит лишь через 16 лет, а Злату, самую большую свою любовь, тогда же снова предаст…                                                                                 

«Нева» и купол Исаакия. Один знакомый Северянина как-то скажет: женщины любили его за умение «драпировать» их. Раздеть барышню, дескать, дело нехитрое, а вот украсить, закутать, задрапировать — тут равных ему не было. Любовь правила жизнью его. Даже в стихах написал: «Кого мне предпочесть из этих дев? Их имена: Любовь и Слава». Ведь прожив 53 года, он ухитрился ни разу нигде не работать и не служить. Сначала существовал за счет родственников, потом — за счет жен да любовниц. Послужил, правда, в Первую мировую — в Новом Петергофе, в 3-м запасном пулеметном полку. Но к войне он, призывавший когда-то в патриотическом угаре идти «на Берлин» («Я поведу вас на Берлин!»), отнесется, мягко сказать, прагматично. «Рисковать своей великой жизнью, — напишет одной актрисе, — можно только вдохновенно, громогласно, блистательно!..» Увы, в полку заработает лишь «блистательную» кличку — «Мерси». Ему, рядовому необученному, так и кричали, смеясь: «Эй, «Мерси»» — после того, как во время стрельбы новобранец Лотарев из пяти выстрелов трижды поразил мишень. Батальонный командир гаркнул: «Молодец, солдат!» На что Северянин тонко пискнул: «Мерси, господин полковник!..»

Эмиграция и Родина. В Тойле, он, наконец, женится («осупружится»). Обвенчается с юной дочерью местного плотника Фелиссой Круут, «ненаглядной эсточкой». Северянину 34, ей — 19, но брак окажется долгим, продлится без малого полтора десятилетия. «Она была младше его и, вместе с тем, очень старше, — вспоминал их знакомец. — Относилась как мать к ребенку; хорошему, но испорченному. Она не смогла его разлюбить; но научилась не уважать. И хотя в ней ничего не было, что нравилось поэту (ни обаяния, ни игры, ни кокетства, ни изящества), она была основательна, практична, тверда и, как пишут, — обладала «врожденным даром верности». Редкого характера была женщина. Фелисса, «эсточка», «моряна», «свежесть призаливная» разведет его не только со Златой — с Родиной.

«Как свежи будут розы…» Северянин умрет 20 декабря 1941 года в оккупированном немцами Таллине. На могильном камне (вернее, на тонкой мраморной доске, прислоненной к ограде) будет выбито: «Как хороши, как свежи будут розы, // Моей страной мне брошенные в гроб…»

Да здравствует король! В 1918-м, перед эмиграцией, в жизни поэта произошли два события. Одно — тихое и темное: Северянина официально запретили печатать на Родине. А второе — громче, кажется, и не бывает. В феврале 1918 года его публично, в Политехническом, избрали «королем поэтов». Последним «королем» русской поэзии, больше их не избирали. И знаете, кого победил в том «сражении»? Маяковского! Тот от обиды даже гаркнет с эстрады: «Долой королей — теперь они не в моде!..» И что? Разве это не победа?!

Такой славы не знал ни один из когда-либо живущих поэтов. Ошеломляли сами названия его книг: «Громокипящий кубок», «Ананасы в шампанском», «Мороженое из сирени». Его имя было олицетворением всего «эстетного», «изячного» и скандального. Перехлёсты Северянина давали повод называть его позёром, пошляком и шарлатаном. Но суть его поэзии была не в этом… «Романтизм, идеализация, самая прекрасная форма чувственности, сравнимая с рукопожатием — слишком долгим и поцелуем — слишком лёгким, — вот что такое Игорь Северянин», — восторженно писала Марина Цветаева. Страсть к изысканности, к роскошным метафорам, все эти его гитаны, грациозы, триолеты — может быть, оттого, что сам он был безнадёжно беден, жил в убогой коммуналке и ему мечталась прекрасная сказка, которая когда-нибудь украсит его жизнь…

Ананасы в шампанском. Сегодня мы предлагаем вам послушать не профессиональных исполнителей, а буктрейлер, снятый учениками саратовской гимназии №34. Эта работа стала победителем конкурса «Запечатлённое слово». См.https://www.youtube.com/watch?v=51svIt3CGTk

По материалам журнала «Родина», Л.Человская, гл. библиограф

Все опции закрыты.

Комментарии закрыты.