Борис Пастернак. Земная любовь небожителя | МБУК МЦБ Каневского района

Борис Пастернак. Земная любовь небожителя

Популярный исторический журнал «Родина» неизменно предоставляет нам богатый просветительский материал. В свежем номере — одноименная статья  о Борисе Пастернаке и его романе «Доктор Живаго», который создавался им в течение десяти лет, с 1945 по 1955 год, и является вершиной его творчества как прозаика. Через весь роман «Доктор Живаго» проходят счастливые и трагические романы писателя.

«Не будем трогать этого небожителя», — так назвал Пастернака Сталин и вычеркнул имя его из списков на арест. Цветаева «небожительство» поэта подтвердит: «Поднимете голову ввысь, — скажет Пастернаку, — там Ваши читатели…» А незадолго до смерти, перейдя уже на «ты», доскажет: «Тебя никакие массы любить не могут. Пожрут они тебя…»

Но все женщины, и даже Цветаева, воспетые небожителем, были земными. Первая любовь — девушка, которую он еще с гимназии обожествлял, — Ида Высоцкая. Одна из богатейших невест Москвы. Он влюбился в нее, когда понял: он во всем должен быть первым. Его попросили натаскать ее к экзамену, а он — влюбился. Она росла почти в замке, в фамильном особняке богатейших чаеторговцев Москвы. В «желтом зале» Высоцкие устраивали для дочерей вечеринки и танцы. Здесь встречали Новый, 1912-й, год. Именно тогда он возьмет платок Иды, забытый на окне, и украдкой вдохнет запах его, отчего ему станет головокружительно холодно. Платок этот войдет потом даже в роман «Доктор Живаго»: «Платок издавал запах мандариновой кожуры и разгоряченной ладони ее… Детски наивный запах был как слово, сказанное шепотом в темноте».

 Он получил отказ, иллюзия рухнула, любовь кончилась. В тот день ему исполнилось 22 года. Второе рождение — рубеж, навсегда «искалечивший» его способность любить. Через год Ида выйдет за банкира Фельдцера. Он же, напротив, будет недоумевать: как он мог «заболеть ею»?

Счастливыми он назовет 1913-й и 1917-й. Те как раз годы, когда снимет комнату в Лебяжьем переулке. Здесь, в табачном дыму, дурея от крепкого чая, писал стихи, спорил с друзьями, и сюда, в черной шубке, залетала Лена Виноград, дочь присяжного поверенного. Любовь их, «умопомрачительную, нездоровую», он, кажется, опять выдумает. Поэт — мир воображаемый! В реальном мире она выйдет замуж за владельца мануфактуры и переживет поэта на 27 лет. Но вот штука: счастливой, кроме как с ним, уже не будет. Они увидятся еще раз, уже в дни революции. То-то он удивится, когда к нему забежит Лена. Вот тогда, в сумерках, наигрывая ей что-то на рояле, он, между прочим, скажет: жизнь скоро наладится, и в Охотном Ряду снова будут висеть зайцы. «Пять капель» его успокоительных, помните? Увы, зайцев в Охотном никто уже не увидит, исчезнут как класс. Но революцию, представьте, примет восторженно. Даже через 20 лет будет с жаром говорить одному критику: «Я хочу быть советским человеком…» Все должны жить как все, и потому революция, которая, по его словам, вырезает все лишнее, — «великолепная хирургия». Он лишь не знал, что, когда напишет эти слова про «хирургию» в «Докторе Живаго», лишним станет и сам, и как раз его, с улюлюканьем да посвистом, и «вырежут» из жизни. И про любовь, и про зайцев, и даже про будущие колхозы ему всё объяснит Цветаева. Единственная, чье превосходство признавал.

Марина Цветаева и Евгения Лурье

Через годы после встречи с ней Пастернак напишет: «В ней угадывалась родная мне готовность расстаться со всеми привилегиями». До отъезда Марины в эмиграцию они будут видеться, но мимолетно. Зато потом у них грянет такой роман, что небесам станет жарко. А соперницей Цветаевой станет жена его — «ангел и русалочка» Женичка Лурье. Свадьбы, представьте, не было; поэт в квартире родителей, ставшей коммунальной, просто посадит Женю на плечи и понесет на кухню знакомиться с соседями. В такую «любовь» долго будет играть! Ей нравилось, что он сам ставил самовар и так колол дрова и топил печь, что можно было залюбоваться. Он же с наслаждением следил, как она, лежа на тахте с книгой и не читая ее, улыбалась чему-то в потолок. Но, если серьезно, то и тахта вместо дел по хозяйству, и самовлюбленность ее лишь ускорят разрыв. Она недооценит его и переоценит себя, художницу. К Цветаевой тоже ревновала, но больше все-таки — к успеху…

С Цветаевой всё было иначе — виртуальней. А в жизни именно с ней он умел исчезать, как никто. Только что был, и глядь — уж нет. Дважды провалится как сквозь землю: сначала в Москве, потом — в Париже. Первый раз исчез в 1922-м,шел с Цветаевой в толпе за гробом Скрябиной, жены композитора. Говорили о стихах, о друзьях. А у могилы, оглянувшись, она его уже не нашла. Исчез. Через месяц Цветаева уедет в эмиграцию. А еще через месяц он, прочитав ее «Версты», влюбился в нее. «Дорогой, золотой мой поэт, — написал вдогонку. — Простите. Я не знал, с кем рядом иду». Так начнется их бешеный роман в письмах, который будет длиться ровно столько, сколько он будет женат на Жене. Любил обеих? Кажется, так. Но обе, и Марина, и Женя, устанут, разочаруются в нем, в единственном, кто и был вершиной этого странного «треугольника».

Хотя всё, кажется, было проще: в Москве его ждала уже вторая жена — горячо любимая Зина. Зинаида Еремеева-Нейгауз, будущая Лара его «Живаго». Романа, который, под разными названиями, он писал всю жизнь. По сути, романа о его счастливых и трагических романах. Полуитальянка, дочь русского генерала Зиночка Еремеева была влюблена в музыку и потому — в мужа. Нейгауз, профессор консерватории, вытворял за роялем «такое», что она, начав с уроков у него, не заметила, как оказалась замужем и родила ему двоих детей. Поэт Зине понравился, стихи его понравились меньше, и совсем не понравилась Женя, жена его. Они окажутся слишком разными: Женя и «считанная» московская красавица Зина. О, битва грянет та еще! Уже не «треугольник» — уродливый «квадрат» (Женя, Марина, Зина и он) свяжется в душный узел как раз к лету 1930-го. Все решится в поезде, как всегда у него. Летом того года Пастернаки, Нейгаузы и Асмусы сняли дачи в Ирпене, под Киевом. Там Зина и сразит его окончательно. Чем? Тем как босая, неприбранная, сверкая локтями, упорно мыла по утрам и так сверкавшие полы своей дачи. Как собирала хворост, ловко ловила утонувшее в колодце ведро, а вечером, так же ловко, в четыре руки, играла с мужем Шумана. Вот это не укладывалось в голове: ведро и… Шуман. Когда поезд повез их в Москву, он и Зина оказались в коридоре, у окошка. Тогда всё и решилось. Из-за Зины он разойдется с Женей и навсегда обидит Цветаеву, когда в Париже, выбирая шубу Зине, приложит ее к фигурке Марины и поморщится: «У тебя нет ее прекрасной груди». Но его уже несло, и через шесть дней он придет к Нейгаузам и при муже признается Зине в любви.

 

Ольга Ивинская. 27 октября 1958 года, поэта, только что получившего Нобелевку, исключали из Союза писателей. Не рабочие «пожрали» — братья-писатели: Тихонов, Михалков, Катаев, Шагинян, Панова, Прокофьев, Яшин, Марков, Грибачев, Полевой, Щипачев… События эти: премия, исключение «из писателей», требование выгнать его из СССР, случились в семь дней 1958 года. А начались 12 лет назад, когда в октябре 1946-го у поэта состоялись  встреча в «Новом мире». Встреча его с «шаровой молнией» — с золотоволосой Ольгой. Он — влюбился! На четырнадцать лет…

Уже через месяц на Пушкинской площади он вдруг встанет перед ней на колени. А затем наступит их день — 4 апреля 1947 года. Она впервые будет гладить ему брюки. А он в ее халате с кистями расхаживать по квартире и, как пишет она, гордиться «победой». Ему 57, ей — 35. Он ли одержит победу или все-таки она — не нам судить. Удивительно, но вы почти не найдете мемуаров, где об Ольге писалось хотя бы сносно. Ее презирала Ахматова, с ней рассорились Лидия Чуковская и знавшая ее Аля, дочь Цветаевой. Увядшая блондинка, ленивая, расчетливая мать двоих детей, она и поэта, влюбляла в себя по тем еще «правилам». Было, всё было. Но он любил ее, какой была. И когда наступили те семь дней, когда его исключали «из писателей» и выгоняли из страны, он именно Ольге принес таблетки. «Лелюша, — сказал. — Давай это сделаем. Это будет пощечина».

Власти пощечина. Откуда ему было знать, что она тут же побежит в ЦК партии? Голгофой его станет собрание писателей Москвы. Здесь его распинали. Поэта, никому не мешавшего. Он любил оставаться наедине с чистым листом и еще, помните, собирать хворост. А эти любили как раз всемирные костры, хворостом для которых, как в средневековье, служили души. 31 октября 1958 года они собрались, чтобы всеобщим голосованием утвердить принятое решение об исключении его «из писателей». Исключили. Показалось мало. Проголосовали и за выдворение из СССР. Им надо было только не поднимать руки, той, которой писали романы и даже, представьте, стихи. Подняли, увы!.. И — полыхнуло! На года, десятилетия!

P.S. Ни современники, ни нынешние биографы — никто не заметит невероятного, неслыханного факта: поэта, нобелевского лауреата уложили в гроб в старом, отцовском еще, костюме. Лучшего просто не нашлось. Небо и три сосны — вот почетный караул у его могилы в Переделкине. Но если поднять голову, то в шуме листвы, в свисте ветра можно, если захотеть, услышать голос небожителя.

Дорогие друзья полную версию статьи читайте в журнале «Родина», богато проиллюстрированном фотографиями, архивными документами. Журнал адресован  всем читателям, которых не оставляют равнодушными вопросы отечественной и мировой истории и литературы.

По страницам журнала Л.Человская, гл.библиограф

Все опции закрыты.

Комментарии закрыты.